Из воспоминаний Михаила Всеволодовича Кабанова

Приблизительно в пятидесятых годах появились первые экспериментальные сведения о прохождении инфракрасного излучения через водяной пар, появились спектры Джебби по прохождению инфракрасного излучения через атмосферу. А в то время мы работали по специальным темам по прохождению ИК излучения через атмосферу, т.е. работали по тематическим заданиям от военных. Но как ученые могли исследовать прохождение через атмосферу инфракрасного излучения, не задумываясь о механизмах явления и, следовательно, не предпринимая каких-то исследований в этом направлении? А "практикам" - военным- это было неинтересно, им был важен результат, а не понимание этих механизмов. Владимир Евсеевич Зуев часто вспоминал, что когда я делал кандидатскую работу, военные часто говорили: зачем вы взялись за эту тему, мы уже здесь все исследовали. И действительно, на берегу Балтийского моря они на спектрометре записали спектры на разных расстояниях через атмосферу, приблизительно, как Джебби, но только менее грамотно так бы я сказал, а потом по закону Бугера прикинули коэффициенты ослабления, не задумываясь, в полосе поглощения или вне полосы они работали, везде используя для оценки ослабления излучения только экспоненты. Определили коэффициенты по всему спектру и посчитали, что эти данные можно использовать для определения функции поглощения ИК-излучения в атмосфере в широком диапазоне частот. А на самом деле, функция поглощения далеко не экспонента, это только для монохроматического излучения можно пользоваться экспонентой. А тут ширина излучения источника была очень большой и пользоваться экспонентой было безграмотно, а тем более проводить расчеты функции пропускания для разных дистанций. Когда мы пересчитали спектры, основываясь на данных Джебби с данными военных, получили совершенно разные результаты. В чем дело? Борис Алексеевич Антипов стал разбираться с функцией пропускания, моя кандидатская (это была спецтема) должна была дать ответ на вопрос, какой вклад в поглощение дает аэрозоль, по экспоненте или нет. Появились новые модели атмосферного поглощения -Эльзассера, Гуди , где поглощение пропорционально корню квадратному из количества водяного пара и т.д. А моя задача была - посмотреть, как аэрозоль влияет на ослабление. Как раз появилась американская работа: авторы поднимали источники излучения на самолетах и проводили измерения ослабления с помощью фотометров под разными углами. И нашли, что ослабление также не подчиняется экспоненциальному закону. Мне удалось дать пояснение всех эмпирических коэффициентов, которые были введены в американских работах т.е. раскрыть их физический смысл. Как-то стою в кассу деньги получать, подходит Эдик Лугин: "Слушай, я прочитал твою статью, ты на самого Бугера посягаешь!". Я ему говорю, что я не посягаю, а просто поправки делаю для реальных экспериментальных условий.

Шеф (Зуев) на нас, аспирантов, не давил.. Часто нас осеняли некие <завирушные>, наивные идеи, появлявшиеся по молодости. Но шеф их не пресекал, говорил: <Поработайте, поработайте>. А когда начинаешь работать, конечно, эти наивные идеи сами собой отпадали. Я помню, докладывал на семинаре < Метод определения спектральной прозрачности по изменению спектра источника излучения>. Берешь лампу, меняешь напряжение, спектр излучения меняется, - и измеряешь пропускание. Но сразу встает вопрос о трудоемкости: попробуй точно рассчитать спектр излучения вольфрамовой нити накаливания с коэффициентом серости для нее, когда этот коэффициент серости меняется с температурой! Конечно проще взять эту лампу, сначала отнести на одно расстояние, потом на другое и т.д. и спектр прозрачности атмосферы таким образом восстановить, это будет менее трудоемко. Мы с Хмелевцовым так потом и делали: Хмелевцов надевал рюкзак с аккумулятором , лампочка у него в руке, становился на лыжи и двигался по трассе, а я вел измерения.

Каникул у нас не было, шеф говорил, что у аспирантов не должно быть каникул, говорил - "Работайте!". Отвлечений тогда на сенокосы не было, были разовые выезды на сельхозработы

Интересно, как мы изучали аэрозоль ( и туманы) в самом начале шестидесятых У Савельева Бориса Алексеевича все было автоматизировано: горит костер, над ним висит телогрейка, дернет за веревочку, телогрейка падает, костер гаснет - генерация аэрозоля прекращается. Чтобы получить хороший аэрозоль, нужно было не просто жечь любую бумагу, а собрать бумажки от пирожков с ливером и их сжигать, поэтому специально бегали в буфет СФТИ, закупали эти пирожки и только тогда получали настоящий аэрозоль! А чтобы получить обводненный аэрозоль, вокруг разбрызгивали воду. Эксперименты проводились на территории ионосферной станции (район площади Южной, на берегу Томи), договорились с Александром Ивановичем Лихачевым чтобы он разрешил выкопать землянку в районе обрыва и там проводили эксперименты.

А потом пошли лазеры: ГОС-1000, ГОС-1001, землянку расширили . Мы приезжали на ионосферную станцию и работали по суткам. Часто возил нас Антипов Борис Алексеевич на мотоцикле.

Мне нужно было изучать естественный аэрозоль и туманы. Сидел я на ионосферной круглыми сутками весной и осенью, (в землянке проводилось только моделирование аэрозоля). Помню, просыпаюсь однажды рано утром дома - на улице туманище! Пришлось мне скорее тащиться на ионосферную, пока туман не исчез. А ходили мы чаще всего пешком - по улице Ленина, а потом по берегу Томи. У меня была сто-метровая трасса. (где сейчас помещения НИИПММ, там у нас была < сто-метровая точка> для тумана), этого было достаточно для измерения параметров тумана, а на ионосферной у меня стоял фотометр с переменными фильтрам, самодельными.

Моя задача была - изучение рассеянного аэрозолем света. С Борей Савельевым у нас была публикация в Докладах Академии наук, работа претендовала на открытие, прошла все экспертизы, но в это время Академия Наук дала распоряжение - регистрацию открытий отменить! Нашли мы новую закономерность, а она вроде сегодня никому не нужна, а завтра выясняется, что без этой закономерности и работать-то нельзя!

В аспирантуре мы шефу отчитывались за каждую неделю, кто что сумел сделать. Сережа Хмелевцов однажды что-то замешкался с написанием главы диссертации, так ему была накачка. Шеф очень отслеживал написание работ, хотя для творческой работы в этом ничего хорошего нет. Когда конкретно в заданном направлении что-то делаешь, то отчеты очень полезны, кроме того, приучает к дисциплине труда. Я как-то, по следам Владимира Евсеевича, собрал свою группу и попросил рассказать, что за этот день каждый сумел сделать. И получилось: один сходил туда, другой сюда... Ну, а по науке-то, спрашиваю, что сделали? Нет, говорю так дело не пойдет, будем регулярно отчитываться. Конечно, у меня ничего из этого не получилось. Я бы сказал, что метод шефа не научного творчества, а научного производства. Но мы были все в работе, с утра до вечера.

Нет, все-таки, хорошая была эпоха. Владимир Евсеевич - великий учитель, учил, как трудиться надо. У него натура такая, что он лентяев не потерпел бы и не мог вырастить. Не позволил бы. В этом смысле он Учитель. Вот как он нас выбрал? Он читал нам курс физики , когда мы были на первом курсе. После первого семестра начались экзамены. И он после первого же семестра, как он говорил, "прицелился". Я - то думаю, что не только это сыграло роль. Еще когда мы в абитуре, сдали вступительные, нас отправили на месяц, а потом еще задержали на пол-месяца на сельхозработы. Ну а там-то видно, кто как работает. А там он и присмотрелся, он был куратором от преподавателей всего нашего потока, причем не наездной начальник, а человек, постоянно живший со всем этим потоком.

Мы, празднуя курсом 40-летие со дня окончания Университета, вспоминали такой случай: Зуев входит в аудиторию, в ней, приблизительно 120 человек сидит. Он обращается к старостам групп: "Так, отсутствует пять человек, прошу старост представить списки отсутствующих". Научился, вот, слету считать. Счет у него где-то внутри сидит, мне кажется, он все автоматически считает.

В 1961 году Зуев с трудом говорил по-английски, многие студенты знали язык лучше него, но он поставил себе задачу выучить язык и блестяще это сделал. В этом плане он образец.

Кабанов Михаил Всеволодович,
директор Института мониторинга климатических
и экологических систем СО РАН,
член-корреспондент РАН